На следующий день мне снова дали полчаса с оркестром на генеральную репетицию, и я, собравшись, уже не обращала внимания на шепотки сзади. Судя по реакции французов, выступила я достойно. Сразу после этого концерта у меня завязалась дружба с президентом Ассоциации музыкальных критиков Антуаном Ливио. Он тут же пригласил меня на интервью на радио, убеждал, что исполнение "Реквиема" надо обязательно повторить. Даже придумал проект, о котором я до сих пор мечтаю, но осуществить пока не могу из-за того, что он очень труден в реализации. 

Готового костюма к "Реквиему" у меня не было. Я тогда была худенькой и щуплой, а хотела чувствовать себя грузной женщиной, окаменевшей от скорби. По физическому ощущению мне хотелось быть тяжелой. Помог Слава Зайцев. Я нашла у него не платье, а черный плащ из толстой суровой ткани. Сшитый трапецией, в пол, с большим рукавом реглан, он очень укрупнял сценический силуэт. Я немного с ним играла: поднимала воротник, убирала руки в карманы. Естественно, в жизни я этот плащ никогда не носила. 

Хотя я поняла, что с исполнением "Реквиема" справилась, лица музыкантов за моей спиной на сохранившейся фотографии говорят о том, что стена принципиального неприятия там стояла повыше, чем знаменитая тюремная в "Крестах". Это было испытание. Еще огорчило странное ощущение, что с мужем мне на сцене неуютно. Конечно, это субъективно. Может быть, просто он в меня тогда не верил. Или еще сильнее, чем за себя самого, волновался. Но знаю и то, что насколько с ним комфортно солистам, настолько мне было некомфортно. Я решила, что вместе с ним больше не выйду на сцену никогда и если что-то и буду делать, то только сама. 

...Правда, время часто изменяет даже твердые убеждения и клятвы, которые даешь сам себе. Сегодня, когда я дописываю эти главы, Володя неожиданно сказал мне: 

- У нас с тобой в жизни случилось необыкновенное совпадение: наступила вторая зрелость. Мне за пятьдесят, а я вдруг начал учить концерт Берга, к которому в молодости даже не думал подступиться, и не просто учить - я практически закончил новую, свою редакцию этого концерта. А ты стала писать, и главы, которые ты мне прочитала, очень меня трогают. 

Мы ехали в этот момент по ночному Парижу, и я чуть не заплакала. Может, если очень захотеть и много работать, мне доведется еще когда-нибудь выйти с ним на сцену?! 

 

"СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ" ОТ ПАРАДЖАНОВА 

Однажды в Тбилиси я читала "Реквием" Ахматовой (правда, ничего не помню, так как жутко волновалась). Это было на открытии нового концертного зала, выступали "Виртуозы", Женя Кисин. Гия Канчели в единственный свободный вечер повел нас знакомиться с Параджановым. Потом мы должны были идти на спектакль Тбилисского театра марионеток Резо Габриадзе. 

Про Сергея Параджанова я много слышала. Один из моих фильмов снимал оператор Алик Явурян, мой очень близкий друг, работавший на его последнем фильме "Ашик-Кериб". Он был лучшим оператором Армении, внешне - просто родной брат Шона Коннери, красивый, умный, интеллигентный. Раньше я его боялась и на "Арменфильме" обходила стороной, мне казалось, что я ему как актриса не нравлюсь. На пробах меня колотило от ужаса. Я знала: Явурян во время проб смотрит в камеру три минуты, и, если актриса его не вдохновляет, ей не суждено сниматься в картине. Но у нас сложилось взаимопонимание. Фильм "Чужие игры" получился дрянной, но мне важно было работать: это происходило сразу после смерти моего отца, я искала в съемках возможность отвлечься от своих переживаний. Володя все время гастролировал, мама была в чудовищном состоянии, дочери Кате был год. Я взяла ребенка с собой и полгода снималась в Ереване. Явурян во время наших съемок несколько раз приезжал от Параджанова, с которым они придумывали последний фильм, и рассказывал невероятные вещи. Например, как он, проголодавшись с дороги, залез с разрешения "гостеприимного" хозяина в холодильник и не обнаружил там никакой еды - только круглую коробку, полную пузырьков валерьянки. Наслушавшись таких историй, я мечтала встретиться с этим человеком. 

Мы оделись и при полном параде пришли в старый тбилисский дворик. Параджанов сидел на балконе на втором этаже, в халате, и приветствовал нас, глядя сверху: 

- Какие красивые люди идут по лестнице! В воздухе запахло "Шанелью"! 

Таковы были его первые слова. Дальше все напоминало действие параджановских фильмов. В от-крытые двери квартиры входили и выходили разные люди - молодой красавец Феб, игравший Ашик-Кериба, женщина Соня лет под шестьдесят, которую Параджанов хотел выдать замуж. 

- Соня идет с тортами, она меня кормит. Посмотри, какая красавица! Найди ей жениха! 

Это был сплошной поток сознания, фейерверк! 

Смотрел попеременно на Вову и на меня, гладил его по руке и вопрошал: 

- Ты знаешь, почему ты такой красивый, а я - нет? Потому что ты в костюме, а я в халате. Давай поменяемся? 

Отвел Гию Канчели в сторонку и зашептал: 

- Слушай, что ты со мной делаешь? Я не знаю, кто мне больше нравится - он или она. 

Посмотрел на меня внимательно: 

- Кто тебя снимал в том историческом фильме, в "Ануш"? 

- Марат снимал, Варшапетян, - отвечаю. 

А за спиной Параджанова как раз случайно стоит брат недавно умершего Марата (про него хозяин сказал: "Пусть этот подозрительный армянин поставит чайник"). 

- Бедный, бедный Марат! Неталантливый был человек! 

Параджанов мог быть разным - злым и несправедливым тоже. Василий Катанян в своей книжке "Прикосновение к идолам" как раз об этом написал. Марат ведь был талантливейшим человеком. 

- Давай я тебя сниму, - продолжал Параджанов. 

- Не бойся! Можно я ее сниму? - это уже к Вове, который тут же сидит. 

- В следующей картине я тебя сниму. Как тебя там на "Арменфильме" серной кислотой до сих пор не облили? Эти армянские актрисы такие ревнивые! Потом опять к Гие: - Как она мне нравится, как нравится! И он мне тоже нравится. Давай его разденем, посмотрим, там мускулы или что? 

Пришлось по настоянию хозяина раздевать Спивакова до пояса. 

Рассказывает сон: 

- Иду я в баню на Майдан, и мой банщик Сэрж ходит мне по спине. И вдруг у него нога проваливается и он спрашивает: 

- Сэреж, что там у тебя? 

Я отвечаю: 

- Рак. (Параджанову недавно сделали операцию после того, как у него обнаружили рак легкого.) 

Начинает причитать: 

- Ах, я скоро умру! Посмотри, какой у меня шрам тут. Вообще я сейчас пойду лягу и буду умирать. Сначала только чаю попьем. 

Потом стал показывать свои коллажи. А я слышала о них от своего друга, который работал у Сен-Лорана, и видела подарки Параджанова, фотографии. Реакция Параджанова была неожиданной: 

- Сен Лоран? Жулик твой Сен-Лоран! Ты знаешь, что они со мной сделали? Приехали, отобрали у меня коллажи и говорят: мы тебе заплатим или хочешь пришлем вещами. Я дал. Мои коллажи стоят миллионы. Знаешь, что они прислали? Ящик. Открываю. Кто-то умер, они с него сняли все костюмы, даже не отдали в химчистку и прислали мне, чтобы я это носил. Подумаешь, Сен-Лоран! 

И вот так весь вечер. 

Показывает фотографии жены и сына, ковры, коллажи. Вова украдкой смотрит на часы, так как собирается в театр к Габриадзе. А я не хочу уходить, потому что не могу оторваться от Параджанова. Не хочу. У меня возникает предчувствие, что эта встреча - первая и последняя. Наверное, с тех пор я не хожу на спектакли Резо Габриадзе. Я и тот спектакль не помню, как будто я его не видела, так как вечер в театре лишил меня продолжения общения с Параджановым. 

Он читал свои записки, мы пили чай. 

- К сожалению, нам пора, - говорит Володя. 

- Куда ты идешь? Везде скучно, оставайся здесь. Там неинтересно, посиди со мной. 

Когда мы уходили, он спросил: 

- Что мне тебе подарить? Что ты хочешь? В этом доме все старое! 

Сначала разломил гранат и говорит: 

- Ешь, давай с руки ешь! 

А на мне - белое платье, главная задача - не закапать его. Побежал к серванту, вытащил какую-то гэдээрошную синюю пузатую сахарницу с реставрированной крышкой. Вся она была какой-то кособокой, видимо, из бракованной серии. Но Параджанов умел все превращать в, как бы сейчас сказали, перформанс, в факт искусства. Он взял сахарницу и, размочив в чае кусок сахара, приклеил его внутри на дно: "Чтобы твоя жизнь была сладкой". И вот уже спустя больше пятнадцати лет я держу эту сахарницу у себя на кухне среди дорогих сердцу подарков и никогда не мою ее - берегу кусочек сахара, приклеенный Параджановым. И еще он подарил мне фотографию: Параджанов стоит, вытянув руку так, как будто держит на ней белые домики на склоне горы на заднем плане. И улыбается. 

 

НЕВСТРЕЧА С БУЛАТОМ 

Булат Окуджава написал к Володиному пятидесятилетию стихи-посвящение. И спустя некоторое время Володя ему ответил. В его день рождения 12 сентября мы были в Париже, ожидая прибавления семейства: Анечка, наша младшая дочь, родилась 1 октября, буквально через две недели после юбилея. Володя не хотел отмечать его в Москве, так как вообще не любит пышных сборищ. Я сделала Володе сюрприз - заказала ужин в ресторане, который для него был символом Франции. Он всегда мечтал, "когда будут деньги", пригласить всех в "Максим". Приехали наши близкие и преданные друзья из Испании, Америки и Москвы и даже Ростропович, который успел прилететь в последнюю минуту. Накануне нам привезли несколько писем и поздравлений. Среди бумаг находился манускрипт, который написал Окуджава, - замечательные, очень грустные стихи, посвященные Володе. Из всех поздравлений они потрясли меня больше всего. И его тоже. Спустя буквально месяц Володя был в Зальцбурге, позвонил мне и попросил включить факс, по которому и переслал мне свои стихи-ответ: "Путешествие дилетанта из Зальцбурга в Вену". Володя очень редко пишет стихи. Они начинались так же, как у Булата, но каждая строчка как бы перекликалась с теми стихами. Мы нашли способ переслать ответ Окуджаве, и я знаю, стихи ему очень понравились. 

К сожалению, Булат Окуджава в нашей жизни - это, как писала Ахматова, "невстреча". Или полувстреча. Они с Володей практически были незнакомы, то есть формально знакомы, конечно, были, но возможности общаться, делиться чем-то они не имели. Оглядываясь назад, понимаешь, что самое драгоценное время, проведенное вместе с очень интересным человеком. Как-то мы встретились с Булатом Окуджавой в Париже в доме Люси Каталя. Она - очень известная женщина, работающая в издательстве "Альбан Мишель". В ее дом нас привела Зоя Богуславская. Жена Окуджавы Ольга очень торопилась в тот вечер его увести, общение не складывалось, Володя хотел с ним поговорить, я тоже надеялась услышать что-то необыкновенное. Но не получилось. 

Булат умер в июне, и за полгода до этого в Москве был концерт, на котором "Виртуозы Москвы" впервые исполняли "Раек" Шостаковича. Так сложилось, что в Большом зале сошлось множество официальных лиц - в партере одновременно сидели Наина Иосифовна Ельцина, Чубайс, Лужков со всей своей командой из мэрии. Это было незадолго до выборов 1996 года, уже разразился скандал с Коржаковым, стенка шла на стенку. (Спивакова часто обвиняют в том, что на его концертах появляются лица, взаимоисключающие друг друга. Я же не могу закрыть дверь ни перед кем и всегда в меру своих сил достаю билеты всем без исключения. Например, Бари Алибасов со всей "На-на" однажды тоже появился у нас. Накануне мы познакомились на концерте Пендерецкого, выяснилось, что Алибасов его обожает и понимает его музыку как никто. Для него Пендерецкий или Шенберг космос, великая музыка. Я не видела ничего криминального в том, что он захотел, чтобы его "мальчики" послушали Моцарта. Правда, потом появились статейки, что "Спиваков и "На-на" - одной крови".) 

Я считаю, что музыка - идеальное средство соединить и примирить всех. Референт Наины Иосифовны передал мне ее пожелание увидеться с Владимиром Теодоровичем после концерта и просьбу организовать чай в правительственной ложе. Я, естественно, позвала туда всех - и Лужкова с его "хлопцами", и Чубайса с его пленительной, тургеневского типа женой Машей. Зная привычку Спивакова "отходить" от концерта очень долго, сначала стоя в мокром фраке и принимая поздравления, потом медленно переодеваться, когда уже остались только свои, на что уходит минут сорок пять, я понадеялась занять и развлечь гостей в правительственной ложе, но это было невозможно - все сидели по углам и молчали. Официанты отчаялись - гости отказывались пить и есть. В воздухе как будто "повис топор". Мне стало ясно - положение может спасти только Спиваков. 

Я рванула в артистическую, крича сразу всей очереди: 

- Ради Бога, извините, он сегодня не сможет ни с кем говорить. 

Быстро переодела Володю в свитер на голое тело, и мы побежали. В тот момент, когда я выхватила его из артистической, я увидела, что в середине очереди стоит Булат. Эта встреча в канун Нового года, после концерта в консерватории, как вспышка в памяти, которая никогда не угаснет: он - в толпе, Володя к нему кинулся, они обнялись, крепко, быстро, в последний раз. Если бы знать, что в последний... 

Мы убежали с обещанием позвонить. Даже не сообразили пригласить его с собой. Потом я так ругала себя, думала, а что, собственно говоря, дороже? У меня на сердце это осталось каким-то грузом вины. Остались два стихотворения, свидетельствующие о перекличке между их душами. Они прекрасно почувствовали друг друга. Муж всегда возит эти стихи в футляре скрипки. 

Я безумно жалею, что мне не довелось знать Булата Шалвовича ближе. Ведь вся моя юность связана с его поэзией. Окуджава для меня равноценен Пастернаку или Мандельштаму. С пятнадцати лет у меня была его пластинка 33 оборота, на конверте - портрет с сигаретой, такой коричневый дагерротип. Как только закрою глаза и вижу эту пластинку, вспоминается очень дорогой мне отрезок жизни конец школы, начало института, наши поездки в колхоз, в деревню Княжево под Волоколамском, когда мы, студенты ГИТИСа, согревались у костра и пели "Виноградную косточку". Все его песни - "О московском муравье", "Прощание с новогодней елкой", "Опустите, пожалуйста, синие шторы"... - великая поэзия. Он пел ее под музыку, и второго такого трубадура эпохи не было - философа, поэта, музыканта. Наверное, я не одинока в этой любви. И я безмерно горжусь стихами Окуджавы, посвященными Спивакову. Володя сам - человек щедрый, но в то же время он совсем не избалован вниманием и щедрым отношением к себе. Ему мало посвящено произведений, но то, что ему посвящено - дорогого стоит. И стихотворение Булата в этом ряду. Для меня эти стихи очень важны. 

 

ОТЪЕЗД 

Владимиру Спивакову 

С Моцартом мы уезжаем из Зальцбурга. 

Бричка вместительна. Лошади в масть. 

Жизнь моя, как перезревшее яблоко, 

тянется к теплой землице припасть. 

Ну а попутчик мой этот молоденький 

радостных слез не стирает с лица: 

он и не знает, что век-то коротенький, 

он все про музыку, чтоб до конца. 

Времени не остается на проводы... 

Что ж, они больше уже не нужны 

слезы, что были недаром ведь пролиты, 

крылья, которые Богом даны? 

Ну а попутчик мой только и верует 

жару души и фортуне своей, 

нотку одну лишь нащупает верную 

и заливается как соловей. 

Руки мои на коленях покоятся, 

горестный вздох угасает в груди... 

Там, позади - "До свиданья, околица!"... 

и ничего, ничего впереди. 

Ну а попутчик божественной выпечки, 

не покладая усилий своих, 

то он на флейточке, то он на скрипочке, 

то на валторне поет за двоих. 

1994 г. Булат Окуджава 

ПУТЕШЕСТВИЕ ДИЛЕТАНТА 

Булату Окуджаве 

С Моцартом мы уезжаем из Зальцбурга, 

Бричка вместительна, лошади в масть. 

Сердце мое - недозрелое яблоко 

К Вашему сердцу стремится припасть. 

Молодость наша - безумная молния, 

Вдруг обнажившая Землю на миг. 

Мы приближаемся к царству безмолвия, 

Влево и вправо, а там - напрямик. 

Вместе мы в бричке, умело запряженной, 

Вместе грустим мы под звон бубенца, 

Смотрим на мир, так нелепо наряженный, 

Праздник, который с тобой до конца. 

Медленней пусть еще долгие годы 

Бричка нас катит дорогой крутой, 

Пусть Вас минуют печаль и невзгоды, 

Друг мой далекий и близкий такой! 

Музыка в Вашей поэзии бьется, 

Слово стремится взлететь в облака, 

Пусть оно плачет, но лучше - смеется. 

И над строкою не дрогнет рука... 

В.Спиваков 

По пути из Зальцбурга в Вену. 

7 октября 1995 г. 

 

КУРЬЕЗ 

Самый смешной, необыкновенный да и абсурдный отпуск - наше незабываемое первое лето в Ялте в 1983 году. Мы с Володей знакомы еще только четыре месяца, безумно влюблены, и он приглашает меня на месяц 

в Ялту. Мы неженаты, счастливы, свободны! Родительское осуждение (ехать отдыхать с мужчиной, будучи незамужем!) не остановило меня. 

И вот мы приезжаем в гостиницу, с нами - любимые старые Володины друзья Гриша и Аня Ковалевские. Володе заказан "люкс", Ковалевские 

в обычном номере. В гостинице "Ялта" "люксы" располагались справа от лифта, остальные номера - слева, а в центре, естественно, денно и нощно несла вахту дежурная по этажу! Абсурд ситуации заключался в том, что в те годы запрещалось ночевать и вообще проживать в одном номере разнополым персонам, 

не связанным узами брака, а точнее - без штампа 

в паспорте. То есть мужчина с мужчиной имели право спать в двуспальной кровати без всякого "штампа", женщина с женщиной - тоже, а вот мужчина с женщиной - ни за что! 

Итак, в "люксе" официально значились Спиваков 

и Ковалевский, а в обычном номере Ковалевская 

и Саакянц. В общем, все по закону. Меня мало волновала вся эта чепуха, хотя нас предупредили, что по ночам регулярно устраивают проверки подозрительных номеров. Сразу по прибытии я вышла на балкон, вокруг волшебное море, вдали - Аю-Даг, в душе - счастье, рядом - любимый... Через несколько минут созерцательного блаженства в номер влетел Ковалевский с лукавыми огоньками в глазах: 

- Ребята, я все устроил, этажная дама "заряжена", сегодня живите спокойно. 

Ключевой фигурой нашей жизни в гостинице, 

от которой зависел наш покой, была дежурная по этажу. Но дежурные менялись практически ежедневно! Так что, договорившись с первой посредством флакона духов, Гриша не осознал, что ему придется проделывать сие каждый день. Надо сказать, Григорий, по природе талантливый артист, комедиант, присматривался 

к каждой следующей дежурной и всякий раз разрабатывал новый подход. Одну можно было подкупить косынкой, чтобы не настучала, что заслуженный артист РСФСР спит в одной постели с невестой, а не с другом детства, другая любила шоколад, третья мечтала об автографе проживающего в той же гостинице эстрадного венгерского певца и т.д. И вот в один "прекрасный" день Григорий появился на пороге с кислой миной: 

- В общем, меня послали. Сегодняшняя - старая мымра, ничего ей не надо, короче, ребята, я - пас, сегодня спим по "прописке". 

В результате пришлось провести ночь как полагалось по правилам гостиницы. 

6
sati.png

Сати Спивакова, Москва satispivakovaofficial@gmail.com