Настоящая скрипка - такой раритет, что становится наилучшим вложением денег. Если Давид Федорович Ойстрах в свое время мог себе позволить купить Страдивари, то для поколения Володи (из сорока лет карьеры тридцать приходились на работу на Советский Союз и Госконцерт) это было недоступно. Так что коллекционер собрал скрипки и исчез. 

Порой случалось, что Володя брал у кого-то шикарный инструмент - и откладывал. Один итальянский скрипач имел аж две превосходные скрипки, но у него была очень богатая жена. В этом Спивакову не повезло. Я часто плакалась нашему импресарио Мишелю Глотцу, что, мол, вот бы купить Володе скрипку! 

Однажды, три года назад, он играл в Париже концерт Чайковского с "Оркестром де Пари". И на концерт пришел Володин старший сын Саша, которому сейчас 31 год. Он скрипач, очень дружит с Вадимом Репиным и многими музыкантами. С ним был знакомый, с которым они зашли за кулисы. Знакомый звали его Эдуард - оказался милым человеком, музыкантом, давно эмигрировавшим из Латвии, и одним из самых крупных торговцев скрипками на сегодняшний день. Вместе с неким американцем, который скупает отличные инструменты, он создал фонд и продает скрипки. Через его руки проходит все лучшее. Конечно, такие скрипки должны иметь сертификат. На аукцион они выходят только при наличии двух сертификатов авторитетнейших экспертов (если имеется в виду Страдивари, то это либо лондонский скрипичный мастер Бир, либо парижский - Этьен Ватло, живая легенда). 

Эдуард говорит: 

- Маэстро, я потрясен вашей игрой, но скрипка у вас - дерьмо. 

Я даже как-то замялась. 

- Хотите, завтра я принесу вам показать настоящий инструмент? 

Назавтра он привозит три инструмента, каждый из которых звучит превосходно, но один - феноменально. И тут меня начинает колотить, мои мозги мучительно напрягаются. Как же так, надо же что-то придумать! Володя поиграл, потом всех усадил пить чай: 

- Вы очень славный парень, вы мне нравитесь, но у меня нет таких денег. Мне негде взять двух с половиной миллионов долларов. 

На другой день Володя уехал, а я позвонила Эдуарду: 

- Эдик, прошу вас, не продавайте эту скрипку. Я буду искать деньги. 

Он ответил: 

- Я сразу понял, что с вами можно иметь дело. 

Я попросила, прежде чем начну обращаться к людям, заручиться сертификатом Этьена Ватло. Эдуард согласился поехать к Ватло. Ватло - снайпер. Он уникально чувствует, как и что наладить - как чуть-чуть подвинуть душку, чтобы скрипка зазвучала божественно. У него в мастерской - коллекция фотографий всех великих скрипачей, начиная от Жинет Неве и заканчивая Анн-Софи Муттер, которая называет его "мой доктор". Он трогательно носится с каждым инструментом, сейчас, правда, уже меньше. Определяет он скрипку так: сидя в одном углу комнаты, он по появившемуся фрагменту угадывает все - мастера, дату, место создания. Руки Ватло затряслись, он сказал: 

- Это "Страд", 1712 или 13-й год. Дайте сюда. В это время он сделал две скрипки, одну из которых я держал в руках. Видимо, это вторая. 

Как он это делает? Непонятно! Эдуард был потрясен. Он действительно принес Страдивари 1712 года. Причем в дате на этикете 2 переправлено на 3 - видимо, мастер делал скрипку два года. Дата пишется внутри, это видно в прорези эфы под подставкой. Называется пергамент или бумажка, на которой чернилами пишется дата, - "этикет", она наклеивается изнутри на нижнюю деку. Столько было фальшивых этикетов - несметное количество. Скрипка оказалась в идеальном состоянии. Она называлась "Хримали" (или "Гржимали") и, наверное, принадлежала скрипачу, написавшему для скрипки "Этюды Гржимали". Он выступал в России, и возможно, скрипка эта тоже когда-то побывала в России. Но это доподлинно не известно. Она долго лежала в каком-то банке, кто на ней играл - неясно. 

Мы вышли от Ватло, сели с Эдиком курить на rue de Rome, где располагаются все скрипичные мастера в Париже. 

- Ну что, теперь надо искать два с половиной миллиона, - сказал он. 

- Ты понимаешь, что, когда на ней поиграет Спиваков, она будет стоить три? 

Но у меня и двух с половиной не было. Тогда я позвонила своему дорогому Пласидо в Испанию, человеку очень богатому, который, я знала, хотел бы попробовать вложить деньги в скрипки. Как известно, эти вклады только растут, тем более что скрипка застрахована. Он ответил, что с двух миллионов бы не начинал. 

- Нельзя ли что-нибудь за миллион? 

- За миллион нельзя, - ответила я. - Спиваков всю жизнь играет на такой скрипке, что сейчас ему нужна либо эта, либо никакая другая. 

Он вполне резонно возразил, что если вложить два миллиона в бизнес, они принесут не три миллиона, как скрипка, а десять. Я повесила трубку. 

Потом я позвонила Мишелю Глотцу, у которого есть друзья, очень любящие музыку и Спивакова. 

- Пожалуй, полтора миллиона они дадут, - ответил Мишель. 

Я перезвонила испанцу: 

- Ты согласен дать миллион? 

- Ты что, за пятнадцать минут нашла недостающие полтора? 

- Нашла, - сказала я. 

Я торговалась, мне было стыдно, меня ломало, все болело внутри. "Господи, - думала я, - ну почему это так недоступно для моего мужа - человека, которому сам Бог велел играть на Страдивари?" 

Тем временем Мишель договорился с французами, а когда испанский друг услышал, что они дают больше, его заело: 

- В конце концов, я крестный твоей дочери, давай пополам, - заявил он. 

Договорились пополам. Володя ничего не знал, в течение лета формальности были улажены. Глотц нашел адвокатов, которые оформили так называемое "soсiety" - общество, в которое входят обе семьи. По условиям контракта они имеют равное количество своих долей. Скрипка предоставлена Спивакову в пожизненное пользование. А когда она вернется к владельцам, их наследники делят по равным долям ту цену, которую она будет иметь на тот момент. Думаю, они не прогадали. Мишель приехал со всеми бумагами к нам на юг, где мы отдыхали в конце августа. Вышел к Володе, сидевшему у бассейна, посмотрел на него своими ярко-голубыми глазами (он очень похож, когда летом загорелый, на худого египетского кота с острыми ушами), обнял его за плечи и сказал: 

- Послушай, когда мы вернемся в Париж, с 10 сентября ты будешь играть на Страдивари. Я привез все бумаги. 

Володя получил скрипку за неделю до сольного концерта в театре "Champs Elysees". 

Я помню ту сцену, когда Эдик привез к нам домой эту скрипку. Володя занимался на своей Гобетти. Странное ощущение - он играл на ней не отрываясь, как бы прощаясь, все время оборачиваясь, не звонят ли в дверь. Я стояла на балконе и увидела такси, откуда вышел Эдуард со скрипкой. Раздался звонок, Володя положил Гобетти на стол, встретил Эдика и взял Страдивари. Начал ее обыгрывать, а у Гобетти был такой потерянный вид, как у брошенной старой женщины, которой предпочли молодую красотку. Красотку с норовом, надо сказать, но в решающий момент умеющую выдать все, на что она способна. Гобетти так и лежала, обсыпанная чуть-чуть канифольной пылью, как пеплом. Я смотрела и думала: "Теперь она отдохнет". Надо сказать, что Володя ни разу к ней больше не притронулся. 

Это была любовь с первого взгляда. Как-то давно один американский коллекционер предложил Спивакову скрипку с условием, что он может брать ее в любой момент. Володя поиграл на ней дня три и вернул с запиской: "Я понял разницу между любовью и страстью". Любовь была к Гобетти, а к той он испытывал временную страсть. Чувство, возникшее у него к Страдивари, похоже, затянулось. У музыкантов странные отношения с инструментами. Ростропович, сделавший всю карьеру на Сториони, купил знаменитого раненого Страдивариуса (по легенде, Наполеон задел его своей шпорой - поди проверь, действительно ли на ней след от шпоры Наполеона). Но в последнее время все чаще опять берется за Сториони. 

Спиваков играет на Страдивари последние четыре года благодаря тем людям, которые не пожалели денег, рискнули, поверили, которые настаивают на том, чтобы нигде не упоминалось, кому эта скрипка принадлежит. Они не хотят делать себе рекламу. Старые инструменты, на которых играли великие, называются "экс-Менухин" или "экс-Ойстрах". Наверное, когда-нибудь эта скрипка будет называться "экс-Спиваков"... 

ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ? 

Как-то Женю Кисина спросили, давно ли он знаком со Спиваковым. Женя ответил, прищурив глаза и как бы считая про себя, с присущей ему уверенностью: 

- Больше половины моей жизни. 

Это правда. Сейчас ему тридцать, а знаем мы его с 1984 года, когда ему было двенадцать, а на вид - лет восемь. 

Впервые Володя пригласил его выступать с "Виртуозами Москвы" в Ереване. До этого у Жени был первый сольный концерт в консерватории и выступление с оркестром под управлением Дмитрия Китаенко. Мы знали о существовании этого чудо-мальчика, Спиваков слышал его игру. И вот они выступили вместе на фестивале ""Виртуозы Москвы" - трудящимся Армении". За две недели прошло двенадцать концертов, там же отметили сорокалетие Спивакова. Женя тогда был маленьким, щупленьким, с тоненькой шейкой и впалой грудью, с копной курчавых каштановых волос, нереально объемных. Как я потом выяснила, проведя с Женей много времени в поездках, он моет голову чуть ли не каждый день. Эти летящие кудри обстричь коротко невозможно - за пару дней все снова обретает объем, как куст. Он выходил в те годы на сцену в белой рубашечке и пионерском галстуке. 

Не могу сказать, как он играл. Это даже была не игра на инструменте, а разговор с Господом. Это невозможно было слушать без слез. Невозможно было думать о чем-то другом. Даже самый выдающийся музыкант не может забрать всего внимания публики, бывает только какая-то вспышка, которая переносит вас в другое измерение. А Женя играл так, что в каждой ноте открывался какой-то космос: все обычное, сиюминутное забывалось, обесценивалось и меркло. Ничего подобного в своей жизни я не слышала и, наверное, не услышу. В его исполнении уже тогда поражала не виртуозность, не техника, а необыкновенная глубина мудрость, зрелость не по возрасту. Ребенок словно был пришельцем. 

Историческая заслуга Жени Кисина как пианиста ХХ века в том, что он раздвинул рамки возможностей владения инструментом. Он поднял планку пианизма. Поколение, пришедшее через десять лет после него, даже страдает от этого. Последние годы я часто слышала суждения: "Такой-то играет, как молодой Кисин". Или: "Это шикарный пианист, но не Кисин". Он стал эталонной величиной на многие годы вперед. 

В общении Женя был странным. Всегда с ним ездили мама и педагог Анна Павловна. Ему и сейчас с ними хорошо, удобно, они - его среда. Анна Павловна его неотъемлемая часть. Существует знаменитый роман "Трильби", откуда пошел термин "цвингализм", о педагоге Цвингали, внушившем певице, что она гениальна. Когда та выходила на сцену, он всегда сидел в зале. В день его смерти она перестала петь. Женин случай далек от романного, но Анна Павловна на ранней стадии "сделала" Кисина и до сих пор, как играющий тренер, все время с ним занимается. Она живет в одной квартире с Кисиными и является членом их семьи. Может быть, кого-то раздражает необходимость всегда и всюду приглашать их вместе, платить за их перемещения, но приходится мириться. Для Жени она талисман. И обе эти женщины - его команда. Сам факт, что человеку тридцать лет, а он не расстается с педагогом, - нетипичен. Не надо думать, что Женя просто инфантилен, что он - мальчик, которым управляют. Он упрям, у него свои принципы, переубедить его крайне сложно. Он знает, чего он хочет, и живет так, как ему удобно. Эти люди - его родители и его педагог - создали для него кокон, в котором он существует, и ничто не мешает ему заниматься главным. 

В детстве он был мальчиком интравертным, малоразговорчивым, с недетским поведением. Представить его веселящимся без удержу было невозможно, поэтому, если Женя шел куда-то играть в футбол или рассказывал анекдот, это воспринималось как невероятное событие. Помню нашу с ним смешную первую поездку за границу. Осенью 1985 года были "Дни культуры СССР" в Венгрии. Пригласили Ленком, "Виртуозов Москвы" и другие творческие коллективы. Володя хотел взять с собой Кисина. А замминистра культуры Георгий Александрович Иванов сказал: 

- Кисин никуда не поедет. Это ребенок не очень здоровый (почему-то считалось, что если Женя не такой, как все, он нездоров), он должен проходить школьную программу, на гастроли ему еще ездить рано. Я как замминистра культуры говорю: он никуда не поедет. 

На что Спиваков ответил: 

- А я как Владимир Спиваков говорю, что он поедет. 

Хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка, и пошел прямо к Демичеву. Надо сознаться, что Петр Нилович Демичев очень Володю любил. 

- Петр Нилыч, я ручаюсь вам за него как за себя. Он должен поехать со мной. Либо не поеду я, - сказал Спиваков Демичеву. 

И Кисина выпустили с нами. Он выступил с "Виртуозами Москвы" и сыграл сольный концерт. Его игра произвела в Будапеште эффект разорвавшейся бомбы. 

Тогда ему было тринадцать лет и он собирал плюшевых мышек. Эти мышки рядком располагались у него на тумбочке. Каждый вечер перед сном он укладывал их спать в кроватки с одеялками. Я пошла гулять по Будапешту и увидела огромную плюшевую мышь-бабушку в фартуке и очках. Купила, поднялась в номер, постучала, никто не отзывается. Взрослые были внизу, в холле гостиницы, Женя оставался один. Вхожу, а он стоит за дверью и поглядывает исподлобья. 

Я сажаю мышь на стол и говорю: 

- Я принесла твоим мышкам няню. 

Он подошел и долго смотрел на мышь. 

Я и сейчас продолжаю воспринимать его как ребенка, Володя же всегда общался с ним на равных, как с другом. 

Меня всегда покоряла Женина неутомимость. Он может выйти играть бисы один, два, пять, восемь раз. Когда был маленьким, мама с Анной Павловной махали ему из зала: "Женя, довольно!" У него были какие-то внутренние алгоритмы поведения. Никогда не забуду, как он играл с "Виртуозами" в Питере в зале филармонии. Анна Павловна сидела во второй от сцены ложе, а Женя всегда отдавал цветы в зал учительнице. И тогда ему тоже подарили букет и он полез, карабкаясь по белым балясинам, обхватывая колонну, чуть ли не с букетом в зубах. Весь зал замер. 

Это сейчас Женя Кисин стал тем пианистом, который переиграл со всеми выдающимися дирижерами мира, последним сыграл с Караяном. Конечно, кто, как не он, этого достоин. Принимать его у себя все почитают за честь - и это правильно. И слава Богу, что его не заперли надолго под замок как "не очень здорового мальчика". Родись он на двадцать лет раньше - не знаю, как сложилась бы его судьба. Тогда, в начале восьмидесятых, крестными отцами его первых концертов на Западе были "Виртуозы Москвы". Они были его первооткрывателями. Потом его стали приглашать с сольными выступлениями. И первые импресарио появились у Жени с легкой руки моего мужа. И к Караяну впервые Женя пошел с Володей. 

Эта встреча была знаменательной. Таких скрипачей, как Володя, - мало. Караян согласился послушать Женю, а когда узнал, что он гастролирует с "Виртуозами Москвы", пригласил их вместе с Володей. И сказал Спивакову: 

- В свое время я очень долго вас ждал, очень много раз приглашал вас, раза три. Все три раза мне говорили, что вы заняты. 

Это было в 70-е годы, и я даже знаю, кто в Госконцерте так отвечал на запросы Караяна. Мой муж не работал в определенных органах, а главное - не возил подарков чиновникам и дамочкам из Госконцерта. Соответственно, приглашения от Караяна клались под сукно. Это было нормой. Тот импресарио, который привозил подарки лучше, получал тех артистов, которых хотел. Артист, знавший, кому, когда и какой нужно сделать подарок, без проблем получал визу и лучшие концерты. Откуда об этом мог знать приглашавший Спивакова Караян, когда ему отвечали, что артист болен или в поездке по Сибири? Вместо него ехали другие скрипачи. Помню, как в начале горбачевской эры звонила пожилая особа, занимавшаяся паспортами, признававшаяся в любви "Володечке", называвшая меня "Сатенькой", и просила, чтобы он привез ей мохеровую кофточку. Все жили этим! 

Мой муж - человек безумно щедрый и любящий делать подарки (по большей части он делает их тем, кто ему ничего не должен и ничего для него не сделал, просто по велению сердца. Я называю его Санта-Клаусом, когда он достает из чемоданов подарки, - он всегда помнит, кому и что хотел подарить), но одно дело подарки, другое - взятки. Взяток он давать никогда не умел. Не знаю, жалеет ли он, что не сыграл с Караяном. Я жалею очень. 

Так вот... Спустя много лет он пришел к Караяну с Кисиным и переводил Жене с немецкого, поскольку тот еще не владел языками. Теперь у Кисина нет подобных проблем, он настолько способный, что может выучить любой язык, даже японский. Когда Женя сыграл с Караяном, состоялось его мировое боевое крещение. 

Помню, мы впервые приехали в Италию. Женя был тогда своего рода "сын полка" в оркестре. "Виртуозы Москвы" взяли над ним шефство, купили первый концертный смокинг и бабочку, у него появилась первая видеокамера. Во Флоренции, в галерее Уффици, где можно фотографировать картины, он в задумчивости стоял у окна и снимал воды реки Арно. Эмилия Ароновна и Анна Павловна записывали комментарий: "Женя снимает реку Арно". В Милане в концертном зале выход на сцену - через стеклянную дверь. Когда Женя, отыграв в первом отделении, встал за ней, чтобы послушать второе, экспансивные итальянцы кинулись к этой двери за автографами. 

Он очень красив на сцене. Он и в жизни красив, только немного угловат, как внезапно вымахавший ребенок, а огромные руки всегда напоминали мне руки Ван Клиберна. Вне сцены он всегда как будто скучает, не знает, чем себя занять. Например, во время одного затянувшегося застолья подошел к Анне Павловне и начал у нее на спине отрабатывать какие-то три ноты. Женя безумно остроумен. Одна из влюбленных в него девушек решила блеснуть эрудицией и написала письмо: "Я, конечно, не Татьяна Ларская". На что Женька ответил: "Простите, да и я не Лунский". 

Женя Кисин - очень педантичный и точный человек в том, что касается цифр. У него феноменальная память: он помнит день и час, когда впервые встретил вас. И неважно, случайное это знакомство или близкая дружба. Он вспомнит даже, в каком платье вы были в тот день. Тут же добавив, кто из великих родился в этот же день. Или под каким знаком Зодиака. Он мог бы быть фантастическим шахматистом или астрологом. Его мозг как уникальный совершенный компьютер, хранящий сведения, которые могут пригодиться или никогда не пригодятся. 

Маленьким Женя писал замечательные, ироничные стихи. Однажды, на гастролях в Тель-Авиве, он преподнес Спивакову поздравление с днем рождения на бланке отеля с характерными ивритскими закорючками: 

...Весь иудейский народ 

Встречает сейчас Новый год! 

По "счастливому" совпадению 

У Вас сегодня День Рождения! 

Примите же сердечные поздравления 

От комсомольца Кисина Евгения! 

Желаю провести его счастливо 

Под ярким, знойным солнцем Тель-Авива! 

Здоровья, счастья Вам и оптимизма! 

Желаю Вам дожить до коммунизма!!!.. 

12.09.88 г. Тель-Авив 

Женя Кисин 

Приближались его 16 лет, Володя был с Женей в Японии. Когда японцы спросили Спивакова на пресс-конференции, кого он считает первым пианистом на сегодняшний день, Спиваков ответил: "Выдающийся русский пианист конца ХХ века - Евгений Кисин". Японцы засмеялись. Володя приехал возмущенный: он просил представителей фирмы "Ямаха" подарить Жене рояль. Казалось бы, что им стоило! Но они ограничились какой-то электронной клавиатурой. 

- Я должен купить ему рояль. 

- Почему ты? 

- Если не я - никто не купит. Мальчик должен заниматься на рояле. 

И мы стали искать маленький рояль. 

Здесь оказалась как нельзя более кстати наша страсть к живописи. Когда родилась Катя, Володя купил "Ночной Париж" Константина Коровина за 1500 рублей. По тем временам - семнадцать лет назад - большие деньги. Человек, разбудивший в нас страсть к коллекционированию, говорил: 

- Володечка, я все покупаю по ценам завтрашнего дня. 

И еще: 

- Вещь подлинная, хотя и подписная. 

Мы продали какую-то картину, добавили еще отложенные для других целей деньги - и собрали нужную сумму. Уезжал на Запад наш большой друг, пианист Борис Бехтерев, с которым Володя много лет играл вместе. Его отъезд был для моего мужа большой драмой. У Бори был малюсенький старинный "Стейнвей"-миньон. Мы купили его, отполировали, настроили.

15
sati.png

Сати Спивакова, Москва satispivakovaofficial@gmail.com