Никому не удастся так играть на виолончели, заставить ее так звучать, что ты чувствуешь, как погружаешься в нирвану. Когда он играет Баха, он как бы выстраивает вокруг себя невидимую стену, и эта стена отделяет его от зрителей. Он играет "Сарабанду", а мне кажется, что из его темечка выходит луч прямо в небо. За одно его выражение лица, за звук, которым он играет Баха, можно все отдать. 

После концерта в Кольмаре, часа в три ночи после ужина, он сказал Володе фразу, которая показалась мне очень важной, поскольку ее сказал его старший друг Слава: 

- Старик, оркестр, "Виртуозы" - это замечательно. Но прежде всего ты скрипач. Я хочу посоветовать тебе: держи порох сухим. Чтобы в "кармане" всегда было несколько готовых концертов. И что бы ни случилось, разбегутся твои оркестранты или нет, ты мог бы играть концерты. Взял в руки скрипку - и поехал. И тебе никто не нужен. 

Это был главный совет Ростроповича - Спивакову. 

С тех пор я заходила к нему после концертов со словами: 

- Мстислав Леопольдович, а порох-то сухой. 

- Сегодня подсушил, - отвечал Слава. 

Наутро, очень рано я зашла за ним перед завтраком и застала его моющим ванну в номере. 

- Ты хочешь, чтобы пришли горничные и сказали, что Слава Ростропович русская свинья? - парировал он мои аргументы, что скоро горничная все приберет. 

Еще помню, как в 1991 году он приехал на Первый Сахаровский конгресс в Москву. И сразу с самолета - в Большой зал на репетицию. Это было его первое выступление с "Виртуозами". Сверху из окна артистической было видно, как он бежит от памятника Чайковскому и катит виолончель. В пристройку Большого зала, где проходила репетиция, набилось очень много народу. Слава был в ударе. Шел процесс репетиционного кипения. Он что-то пел, дирижировал. В перерыве сказал мне: 

- Сбегай принеси мне чего-нибудь пожрать, иначе мне некогда - нам с Вовцом еще пахать и пахать, а заодно (тут он вынул из сумки абсолютно скомканный фрак и рубашку) - отгладь. 

Мне не привыкать гладить фрак. Одним больше, одним меньше. Дома были приготовлены котлеты и грибной суп. Я побежала домой (благо мы жили тогда напротив БЗК на улице Неждановой). Отгладив моим дорогим артистам фраки, брюки и рубашки (всё в двух экземплярах) и обвесившись сумками с термосом, кастрюльками и элементарной посудой, мы с моей подругой Леной понеслись назад в зал. В артистической толпились фотографы и телевизионщики. Спиваков нервно брился, Слава схватил банку с супом, не обращая внимания на мои попытки сервировки: 

- Лапуля, не разводи мне тут ресторан - тарелочки, салфеточки... 

У меня сохранилась фотография: Спиваков бреется, Ростропович рубает суп из банки, а я в середине - молоденькая, расфуфыренная, но совершенно обалдевшая. 

Забавных эпизодов со Славой связано множество. Одна история произошла во время знаменитого музыкального круиза. Был концерт в Греции, в амфитеатре в Дельфе. Играл польский оркестр, очень слабый, с венгерским дирижером - просто никаким. Слава шел на репетицию очень печальный. Комментировал: 

- Он меня сейчас будет втягивать в себя, делать клизму по-йоговски. Ты не знаешь, что такое клизма по-йоговски? Йог садится голой жопой в лужу и усилием воли втягивает в себя воду. 

Тогда родилась идея в этот слабейший оркестр внедрить музыкантов-солистов. Это был уникальный случай. Все артисты, присутствовавшие на корабле, дружно сели в оркестр поддержать Славу. Эксперимент удался. Оркестр зазвучал колоссально! На третьем пульте первых скрипок сидел Спиваков, на втором пульте альтов сидел Башмет, на втором у флейт - Рампаль, Стерн и Аккардо сидели на вторых скрипках, гобоист Бург тоже на третьем пульте... С такой "группой поддержки" Слава сыграл в тот раз концерт Дворжака. 

Ростропович не может играть хорошо или плохо. Ростропович - гений. К таким, как он, должны быть применимы иные мерки. Это счастье - быть современником гения. Почему мне так и обидно за все, что произошло в Москве, когда его стали унижать статьями после премьеры в Самаре оперы Сергея Слонимского "Видения Иоанна Грозного", в которую он вложил столько сил и энтузиазма. Он говорит, что не обиделся. Но, конечно, это не так. Когда какая-то гнида выползает и поднимает голос на самого Ростроповича, это напоминает мне басню "Слон и моська". В таком тоне возмутительно писать о ком бы то ни было. Эти молодые люди ходили пешком под стол, а он уже гениально играл. Ведь жизнь в стране могла сложиться иначе. Не будь Горбачева, наши журналисты никогда не получили бы той свободы слова, которой так цинично стали пользоваться. Возвращение Ростроповича в феврале 1990 года объединило всех. Не было события более важного в Москве. И вместо того чтобы ходить за ним и записывать каждое слово, снова устроили безобразную травлю. Понятно, что он больше не хочет выступать с концертами в России. Возможно, нельзя было реагировать - не "царское" это дело. Но, может быть, он и прав. Ростропович дорожит своим здоровьем и временем и едет туда, где его ждут. А мы снова отбросили себя на много лет назад, лишившись его. 

На примере Ростроповича можно говорить уже о тенденции последних десяти лет во взаимоотношениях музыкантов и людей, получивших право называться "музыкальными критиками". Чем ярче и популярнее музыкант, тем непреодолимей желание его "обгадить". За некоторые статьи, за изощренный издевательский тон надо просто бить морду, поскольку цивилизованные методы воздействия на этих псевдопрофессионалов не подействуют. Главным же редакторам газет определенно импонирует такой тон: чем скандальнее статья, чем больнее "ударили под дых" артиста, тем лучше газета продается. 

Музыка ведь вообще искусство субъективное, так что поди знай, как кто играет. Понятно одно: критики наши играют без правил. Единственный выход старая народная мудрость: "Собака лает - караван идет!" Но это - легко сказать. Мне как мало кому известно, насколько ранимы и беззащитны артисты. При этом замечу: критик - профессия зависимая. Артист без критика как-нибудь проживет, а критик без артиста? Если не будет ни скрипача, ни концерта, ни билетов для журналистов (бесплатных, конечно), на каком материале вечером после концерта и сытного ужина критику оттачивать свой "неповторимый стиль"? Музыкальные критики, молитесь на артистов, берегите их, они вам необходимы и для славы, и для хлеба насущного. Нет, правда, стоит лишь вспомнить имена музыкантов, на которых регулярно спускали и спускают собак разъяренные критики: Караян, Каллас, Маазель, Горовиц, Мути, Кисин... Неплохая компания! 

Не думайте, что я отвлеклась. Пишу и все думаю о Мстиславе Леопольдовиче. Мой великий, дорогой друг, если вы когда-нибудь прочтете этот "опус", вспомните, как однажды показали мне листок бумаги, хранящийся в футляре вашей виолончели. На нем твердым Галининым почерком переписано стихотворение Пушкина: "Поэт, не дорожи любовию народной..." Помните? "Ты сам - свой высший суд". Все остальное - суета. А о том, как тяжело уснуть после концерта, как не успокоить ни руки, ни биение собственного сердца, как звуки не хотят умолкать в воспаленном мозгу, как музыка не отпускает вас, раба своего, писать не буду - оттого что знаю все это слишком глубоко, не понаслышке - и поэтому вряд ли смогу подобрать нужные слова... 

ДРАКА В ПАРИЖЕ 

Это случилось вечером того дня, когда на концерте 

в Париже я впервые увидела издалека Мишеля Глотца, еще не зная, какую важную роль сыграет этот человек 

в нашей с Володей жизни. Был канун Пасхи, апрель 1989 года. После концерта Юрий Темирканов, который дирижировал концертом, с женой и мы с Володей поехали к Ростроповичу. Они были на службе в церкви на рю Дарю, а потом ждали нас. Слава тогда собирался в Россию, но как дирижер Вашингтонского оркестра. Галина же заявила: 

- Ноги моей там не будет! Чтобы я поехала? Никогда! 

В этом вся она. Вообще, Слава - человек экспансивный, когда волнуется, становится совершенно белого, землистого цвета, а стоит понервничать Галине, как кровь приливает к лицу и она начинает пылать. Кажется, если прикоснешься можно ошпариться. 

Я была совершенно очарована их домом 

и оказанным нам приемом. Будучи человеком сентиментальным, я лишь с годами научилась скрывать свои переживания. К трогательным моментам начинаешь относиться с осторожностью. 

- Галина Павловна, сегодня один из самых счастливых дней в моей жизни, сказала я. 

О, если бы я знала, что ждет нас потом! 

Как водится у Ростроповичей, если сидишь, то сидишь допоздна. Наутро мы улетали в Москву часов 

в семь. И Галина Павловна приговаривала: 

- Ну, уже надо досидеть. 

Мы вышли часа в два, Слава отговорил нас вызывать такси, потому что наш отель "Рафаэль" находился на авеню Клебер, совсем близко от их дома. Сейчас, зная парижские расстояния, я это прекрасно понимаю. 

Слава пошел нас провожать в рубашке и жилеточке. Когда до отеля уже оставалось метров двести, он подмерз. Мы поцеловались, обнялись, распрощались, 

и Слава побежал домой, а мы перешли улицу и тихо двинулись по направлению к отелю. Концерт в Париже завершал Володино турне по Европе, уже были получены деньги, которые наличными нужно было везти в Госконцерт. Естественно, в те годы, как все артисты, он возил деньги с собой. На плече у него висела скрипка, я несла концертный костюм, вдвоем мы еще волочили портплед. Шли не спеша, и Володя рассуждал, какое это хорошее состояние, когда сыграешь удачный концерт. У нас было блаженное чувство: идем ночью по Парижу, я - на высоченных каблуках, он в - бежевом плаще. 

Я вдруг увидела, что на углу стоят трое - негр и два араба. Стоят и курят. Когда мы поравнялись с ними, я боковым зрением заметила их резкое перемещение. Они подали друг другу сигнал тихим свистом и в секунду преградили нам дорогу. Негр, очень высокий, спортивный молодой парень, стоял в центре, арабы - по бокам. Он спросил Володю: 

- Do you have money? 

Володя ответил по-русски: 

- Я не понимаю, я - русский артист. 

Тот переводит вопрос на французский, спрашивает меня: 

- Ты тоже русская? 

Вова снова "не понимает". Они обступили нас 

и оттеснили к какой-то запаркованной машине. Все произошло в считанные доли секунды. Один из арабов тряс каким-то удостоверением, пытаясь запугать нас тем, что он якобы из полиции. Володя прижал к груди скрипку. Негр размахивается, и я вижу, как в лицо моего мужа летит огромный кулак. Поскольку боксерские навыки у Володи сохранились, хоть он 

и занимался боксом в восемнадцать лет, он уходит от удара. Но, отскочив назад, спотыкается о бордюр тротуара и падает на спину. Скрипка летит дугой 

в сторону. Я инстинктивно упала на асфальт, прикрывая собой скрипку. Лежа, вижу, как негр насел на Володю 

и бьет его, мне даже показалось, что я увидела мелькнувший нож. Я чувствовала себя как в кошмарном сне, когда все настолько явно, что хочешь проснуться 

и не можешь. Мелькнула мысль: "Его сейчас убьют!" И тут же я начала дико орать. Теперь, шутя, он рассказывает: 

- Моя жена орала, как сто армянских женщин. 

Я же слышала свой крик словно со стороны. Потом этот кошмар преследовал меня долго. 

Они там дерутся, причем негр бьет Володю ногами, один араб пытается заткнуть мне рот, второй - на шухере. Вдруг вижу, что Володя, улучив момент, когда противник подустал, неожиданно вскакивает 

и, размахнувшись, сильно бьет негра прямо в середину морды, и уже тот отпрыгивает, схватившись за нос. А мой муж, как Евгений Леонов в фильме "Джентльмены удачи", идет на него на полусогнутых, только что не кричит: "Пасть порву, моргалы выколю!" Спиваков не пользовался в тот момент такими литературными выражениями. Он орал выразительным русским матом. Это было так страшно, я никогда его таким не видела: артист, только что отыгравший концерт Чайковского, побывавший в гостях у Ростроповича, шел на бандита, как настоящий урка. Слава Богу, они были не вооружены. Им, похоже, просто не хватало на наркотики. Они не представляли, сколько могли бы поиметь. Володя сказал потом, что 

у него возникла мысль отдать им все деньги, чтобы они от нас отстали. Но вторая мысль была: "Что же завтра будет в Госконцерте? Поди рассказывай, что негры деньги отняли". Негр, заливаясь кровью, отозвал своих свистом, они всё побросали и скрылись. За все время драки не проехало ни одной машины субботняя ночь, очень респектабельный район. У меня зуб на зуб не попадал от страха, а Вова вошел в роль, схватил меня за загривок: 

- Что ты орешь, дура! Мы победили, Сачок, вставай! 

Он иногда называет меня Сачок, потому что, когда мы только начали встречаться, я как-то раз прогуляла 

в институте пару лекций, чего обычно не делала. 

Ноги у меня были совершенно ватные, каблук сломан. Спиваков шел в азарте: 

- Они разбежались! Я его избил! Я выбил ему зуб! 

Мы появились на пороге шикарного отеля "Рафаэль"; открыл изумленный швейцар: Володя 

в разорванном плаще, с расцарапанным виском, окровавленными руками. 

- Месье Спиваков, что случилось? 

- На нас напали. 

- Давайте вызовем полицию. 

- К черту полицию. Что я буду им доказывать! 

Мы пошли в номер. Володя стал умываться. 

- У тебя кровь, - говорю я ему. 

- Это не моя, это негритянская кровь, - отвечает. 

Средний палец у него распух от удара. Володя умылся, переоделся в белую маечку, спокойненько улегся в огромную кровать, взяв, как он любит перед сном, кусочек яблочка, и открыл как ни в чем не бывало газету. А я стала курить одну сигарету за другой, 

не могла остановиться. Он посмотрел: 

- Ты знаешь, во сколько нам вставать? 

А я представляла себе, что полчаса назад его могли убить. Троих сразу, одним ударом! 

- Вова, я тобой горжусь! - это было мною сказано очень искренне. 

- Я же специально это все организовал, неужели ты не поняла, что это подставные люди, что Слава знал, когда мы туда придем? - дразнил меня Спиваков. 

Кстати, надо было позвонить Ростроповичу. 

- Да-да, алло, - отвечает низким голосом Галина Павловна. 

- Слава нормально дошел? 

- Всё в порядке. 

- А вот нас чуть не убили. 

Ее голос сразу взлетает на колоратуру. Слава хватает трубку и со свойственным ему чувством юмора резюмирует: 

- А, Сатишка, так это ты орала? А я решил, какие-то французские проститутки беснуются. 

Наутро, когда мы улетали в Москву, Володя с трудом дышал. Из аэропорта мы поехали в Институт Склифософского. Оказалось, что у него сломано два ребра. Володя еще месяц ходил в корсете. 

ПОЧТИ ОБИДНО 

С Юрием Хатуевичем Темиркановым отношения всегда складывались очень странно. Для меня это - старая рана, которая зажила, но иногда дает о себе знать. Быть без вины виноватыми перед людьми, с которыми, казалось, контакт и взаимопонимание были полными, обидно. Так случилось с Темиркановым. 

Володя дружил с ним давно, много лет они играли вместе. Записали концерт Чайковского, концерт Брамса, двойной концерт Брамса и концерт Прокофьева одну из лучших Володиных записей и вообще одно из лучших исполнений этого произведения. 

Темирканов - человек необыкновенно яркий, артистичный. С ним всегда приятно находиться в компании, общаться, наблюдать за ним. Дирижер он фантастический. У Темирканова чувственная манера, от него исходит нервный заряд. Под влияние, под магию этого человека попадают все - оркестр, солист, публика. 

Как часто бывает в жизни многих больших артистов, на каждого крупного художника, как правило, приходится своя "инномабиле". У Юрия Хатуевича, к сожалению, тоже существует такая "инномабиле", которая полностью подчиняет его волю и разум. 

Однажды произошел странный инцидент, который, к счастью, был замят. Но тогда еще была жива покойная супруга Темирканова Ирина. Она очень любила Володю, отношения были невероятно теплыми еще с самой юности. Когда оркестр "Виртуозы Москвы" жил в Испании, должен был состояться концерт в Питере. И вдруг нам сообщили, что Юрий Хатуевич выступил по радио и объявил, что своей волей художественного руководителя Ленинградской филармонии он отменяет концерт "Виртуозов Москвы", потому что "Спиваков со своими музыкантами, гуляя по Мадридам и Парижам, несколько оторвался от нашей действительности и забыл, сколько получают музыканты в России". Для точности надо сказать, что Спиваков в России за концерты либо ничего не получает, либо его гонорар составляет сумму, в несколько раз меньшую, чем на Западе. Но, как говорил Шаляпин, бесплатно только птицы поют, нет ничего зазорного в том, что артист за свои выступления получает деньги. 

Когда Володя услышал об этом заявлении, то пораженный несправедливостью обвинения, решил: "Хорошо, я не поеду". Начались перезвоны. Звонила Ирина, говорила, что Юрия захлестнуло, он не то хотел сказать, его спровоцировали. Пришла телеграмма: "Прошу сделать все возможное, чтобы концерт состоялся. С ув. Темирканов". Но Володя не поехал, и года два они не общались. 

В 1997 году в Риме планировалось выступление Темирканова, солистом пригласили Спивакова. Желание творческого общения у них, несмотря ни на что, сохранилось. Мы приехали, все происходило замечательно: они вместе ужинали, обедали, сыграли несколько концертов. В результате Спиваков пригласил Темирканова на фестиваль в Кольмар. Вскоре умерла его жена Ирина. Пока фестиваль готовился от "инномабиле" поступали противоречивые сведения: то Темирканов не хочет выступать с тем оркестром, который ему предлагался, то он нездоров, то она не знает о его планах. Офис Кольмара забрасывал их факсами. Наступила осень. Подошла пора печатать программы фестиваля, а ответа от Юрия Хатуевича не было. В конце концов "инномабиле" сообщила по телефону, что Темирканов вообще не расположен выступать будущим летом в Кольмаре, он нездоров, отменил все концерты. Тогда мы пригласили другого дирижера. 

Случайно мы встретились в Мадриде весной, жили в одной гостинице. Володя совсем недавно получил Страдивари, сразу пригласил Темирканова в номер, стал показывать возможности скрипки. Юрий Хатуевич охал, восторгался звучанием. Сели пить кофе. 

- Ну, когда же вас можно будет затащить к нам на фестиваль, почему же вы всё не едете? - спросила я. 

- Как, я же приеду через два месяца, - ответил он. 

Для тех, кто вращается в музыкальном мире, очевидно, что за два месяца до начала фестиваля невозможно внести изменения в программу, напечатать новые афиши. "Инномабиле" в тот момент улыбалась улыбкой, средней между улыбкой Джоконды и анаконды. Володя начал убеждать Темирканова, что тот перепутал - он всегда желанный гость на фестивале, но сам же и отказался от участия. Все - в изумлении. И тут вступила эта дама: 

- Юрий Хатуевич не отказывался. Разве он говорил вам лично, что не хочет выступать с тем оркестром? Разве у вас есть его письменный отказ? И учтите, пока нет официального факса с отказом - пока это не зафиксировано на бумаге, ничего не решено. 

Меня это научило на всю жизнь: в деловых отношениях - даже с близкими людьми - всегда нужны официальные документы. И ещё - я поняла: не зря в мировой литературе существуют персонажи, подобные Яго. Действительно есть люди, которые сильно и негативно воздействуют на других. В сухом остатке получается зло. 

Зачем ей надо было нас ссорить - это другой разговор. Но ей это мастерски удалось. Темирканову, который не заглядывает в свои гастрольные планы, она говорила, что он едет на фестиваль к Спивакову. Сама же выставила нас в невыгоднейшем свете, как будто мы сначала пригласили его, а потом кинули. 

Дальше - больше. Не успели мы доехать до Парижа, пришел возмущенный факс на имя Спивакова от английского импресарио Юрия Хатуевича (с которым нас просили не связываться, дабы все переговоры шли напрямую), требовавшего объяснить изменения в расписании Темирканова. Уже год, дескать, как в его планах стоит выступление на фестивале у Спивакова, и вдруг они узнают от его личного секретаря, что Спиваков отказывается от присутствия Темирканова. Я понимала, что ситуация тупиковая. Даже позвонила ей, но на том конце повесили трубку. 

12
sati.png

Сати Спивакова, Москва satispivakovaofficial@gmail.com